Старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов, и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад. У окошка сидела за пяльцами барышня, ее воспитанница.

-- Здравствуйте, grand' maman, -- сказал, вошедши, молодой офицер. -- Bon jour, mademoiselle Lise. Grand'maman, я к вам с просьбою.

-- Что такое, Paul?

-- Позвольте вам представить одного из моих приятелей, и привезти его к вам в пятницу на бал.

-- Привези мне его прямо на бал, и тут мне его и представишь. Был ты вчерась у ***?

-- Как же! очень было весело; танцовали до пяти часов. Как хороша была Елецкая!

-- И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была ее бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?

-- Как, постарела? -- отвечал рассеянно Томский: -- она лет семь как умерла.

Барышня подняла голову, и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.

-- Умерла! -- сказала она: -- а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня...

И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот.

-- Ну, Paul, -- сказала она потом: -- теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?

И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею.

-- Кого это вы хотите представить? -- тихо спросила Лизавета Ивановна.

-- Нарумова. Вы его знаете?

-- Нет! Он военный, или статский?

-- Военный.

-- Инженер?

-- Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер?

Барышня засмеялась, и не отвечала ни слова.

-- Paul! -- закричала графиня из-за ширмов: -- пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

-- Как это, grand'maman?

-- То есть, такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

-- Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?

-- А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пожалуйста пришли!

-- Простите, grand'maman: я спешу... Простите, Лизавета Ивановна! Почему же вы думали, что Нарумов инженер?

И Томский вышел из уборной.

Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу, и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.

-- Прикажи, Лизанька, -- сказала она, -- карету закладывать, и поедем прогуляться.

Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу.

-- Что ты, мать моя! глуха, что ли! -- закричала графиня. -- Вели скорей закладывать карету.

-- Сейчас! -- отвечала тихо барышня, и побежала в переднюю.

Слуга вошел, и подал графине книги от князя Павла Александровича.

-- Хорошо! Благодарить, -- сказала графиня. -- Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?

-- Одеваться.

-- Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух...

Барышня взяла книгу, и прочла несколько строк.

-- Громче! -- сказала графиня. -- Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе... ну! --

Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.

-- Брось эту книгу, -- сказала она: -- что за вздор! Отошли это князю Павлу, и вели благодарить... Да что ж карета?

-- Карета готова, -- сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.

-- Что ж ты не одета? -- сказала графиня: -- всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно.

Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.

-- Что это вас не докличешься? -- сказала им графиня. -- Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду.

Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.

-- Наконец, мать моя! -- сказала графиня. -- Что за наряды! Зачем это?. . кого прельщать?.. А какова погода? -- кажется, ветер.

-- Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! -- отвечал камердинер.

-- Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем нечего было наряжаться.

-- И вот моя жизнь! -- подумала Лизавета Ивановна.

В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи? Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо. Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею. Она разливала чай, и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы, и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках, и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали; а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали, и никто не замечал; на балах она танцовала только тогда, как не доставало vis-?-vis, и дамы брали ее под руку всякой раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде. Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение, и глядела кругом себя, -- с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать, и где сальная свеча темно горела в медном шандале!

Однажды, -- это случилось два дня после вечера, описанного в начале этой повести, и за неделю перед той сценой, на которой мы остановились, -- однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу, и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку. Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять, -- молодой офицер стоял на том же месте. Не имея привычки кокетничать с прохожими офицерами, она перестала глядеть на улицу, и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать. Она встала, начала убирать свои пяльцы, и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было, -- и она про него забыла...

Дня через два, выходя с графиней садиться в карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником: черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в карету с трепетом неизъяснимым.

Возвратясь домой, она подбежала к окошку, -- офицер стоял на прежнем месте, устремив на нее глаза: она отошла, мучась любопытством и волнуемая чувством, для нее совершенно новым.

Старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов, и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад. У окошка сидела за пяльцами барышня, ее воспитанница.

-- Здравствуйте, grand' maman, -- сказал, вошедши, молодой офицер. -- Bon jour, mademoiselle Lise. Grand'maman, я к вам с просьбою.

-- Что такое, Paul?

-- Позвольте вам представить одного из моих приятелей, и привезти его к вам в пятницу на бал.

-- Привези мне его прямо на бал, и тут мне его и представишь. Был ты вчерась у ***?

-- Как же! очень было весело; танцовали до пяти часов. Как хороша была Елецкая!

-- И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была ее бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?

-- Как, постарела? -- отвечал рассеянно Томский: -- она лет семь как умерла.

Барышня подняла голову, и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.

-- Умерла! -- сказала она: -- а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня...

И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот.

-- Ну, Paul, -- сказала она потом: -- теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?

И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею.

-- Кого это вы хотите представить? -- тихо спросила Лизавета Ивановна.

-- Нарумова. Вы его знаете?

-- Нет! Он военный, или статский?

-- Военный.

-- Инженер?

-- Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер?

Барышня засмеялась, и не отвечала ни слова.

-- Paul! -- закричала графиня из-за ширмов: -- пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

-- Как это, grand'maman?

-- То есть, такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

-- Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?

-- А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пожалуйста пришли!

-- Простите, grand'maman: я спешу... Простите, Лизавета Ивановна! Почему же вы думали, что Нарумов инженер?

И Томский вышел из уборной.

Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу, и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.

-- Прикажи, Лизанька, -- сказала она, -- карету закладывать, и поедем прогуляться.

Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу.

-- Что ты, мать моя! глуха, что ли! -- закричала графиня. -- Вели скорей закладывать карету.

-- Сейчас! -- отвечала тихо барышня, и побежала в переднюю.

Слуга вошел, и подал графине книги от князя Павла Александровича.

-- Хорошо! Благодарить, -- сказала графиня. -- Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?

-- Одеваться.

-- Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух...

Барышня взяла книгу, и прочла несколько строк.

-- Громче! -- сказала графиня. -- Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе... ну! --

Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.

-- Брось эту книгу, -- сказала она: -- что за вздор! Отошли это князю Павлу, и вели благодарить... Да что ж карета?

-- Карета готова, -- сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.

-- Что ж ты не одета? -- сказала графиня: -- всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно.

Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.

-- Что это вас не докличешься? -- сказала им графиня. -- Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду.

Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.

-- Наконец, мать моя! -- сказала графиня. -- Что за наряды! Зачем это?. . кого прельщать?.. А какова погода? -- кажется, ветер.

-- Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! -- отвечал камердинер.

-- Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем нечего было наряжаться.

-- И вот моя жизнь! -- подумала Лизавета Ивановна.

В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи? Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо. Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею. Она разливала чай, и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы, и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках, и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали; а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали, и никто не замечал; на балах она танцовала только тогда, как не доставало vis-?-vis, и дамы брали ее под руку всякой раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде. Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение, и глядела кругом себя, -- с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать, и где сальная свеча темно горела в медном шандале!

Однажды, -- это случилось два дня после вечера, описанного в начале этой повести, и за неделю перед той сценой, на которой мы остановились, -- однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу, и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку. Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять, -- молодой офицер стоял на том же месте. Не имея привычки кокетничать с прохожими офицерами, она перестала глядеть на улицу, и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать. Она встала, начала убирать свои пяльцы, и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было, -- и она про него забыла...

Дня через два, выходя с графиней садиться в карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником: черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в карету с трепетом неизъяснимым.

Возвратясь домой, она подбежала к окошку, -- офицер стоял на прежнем месте, устремив на нее глаза: она отошла, мучась любопытством и волнуемая чувством, для нее совершенно новым.

Старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов, и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад. У окошка сидела за пяльцами барышня, ее воспитанница.

-- Здравствуйте, grand' maman, -- сказал, вошедши, молодой офицер. -- Bon jour, mademoiselle Lise. Grand'maman, я к вам с просьбою.

-- Что такое, Paul?

-- Позвольте вам представить одного из моих приятелей, и привезти его к вам в пятницу на бал.

-- Привези мне его прямо на бал, и тут мне его и представишь. Был ты вчерась у ***?

-- Как же! очень было весело; танцовали до пяти часов. Как хороша была Елецкая!

-- И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была ее бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?

-- Как, постарела? -- отвечал рассеянно Томский: -- она лет семь как умерла.

Барышня подняла голову, и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.

-- Умерла! -- сказала она: -- а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня...

И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот.

-- Ну, Paul, -- сказала она потом: -- теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?

И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею.

-- Кого это вы хотите представить? -- тихо спросила Лизавета Ивановна.

-- Нарумова. Вы его знаете?

-- Нет! Он военный, или статский?

-- Военный.

-- Инженер?

-- Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер?

Барышня засмеялась, и не отвечала ни слова.

-- Paul! -- закричала графиня из-за ширмов: -- пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

-- Как это, grand'maman?

-- То есть, такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

-- Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?

-- А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пожалуйста пришли!

-- Простите, grand'maman: я спешу... Простите, Лизавета Ивановна! Почему же вы думали, что Нарумов инженер?

И Томский вышел из уборной.

Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу, и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.

-- Прикажи, Лизанька, -- сказала она, -- карету закладывать, и поедем прогуляться.

Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу.

-- Что ты, мать моя! глуха, что ли! -- закричала графиня. -- Вели скорей закладывать карету.

-- Сейчас! -- отвечала тихо барышня, и побежала в переднюю.

Слуга вошел, и подал графине книги от князя Павла Александровича.

-- Хорошо! Благодарить, -- сказала графиня. -- Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?

-- Одеваться.

-- Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух...

Барышня взяла книгу, и прочла несколько строк.

-- Громче! -- сказала графиня. -- Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе... ну! --

Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.

-- Брось эту книгу, -- сказала она: -- что за вздор! Отошли это князю Павлу, и вели благодарить... Да что ж карета?

-- Карета готова, -- сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.

-- Что ж ты не одета? -- сказала графиня: -- всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно.

Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.

-- Что это вас не докличешься? -- сказала им графиня. -- Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду.

Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.

-- Наконец, мать моя! -- сказала графиня. -- Что за наряды! Зачем это?. . кого прельщать?.. А какова погода? -- кажется, ветер.

-- Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! -- отвечал камердинер.

-- Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем нечего было наряжаться.

-- И вот моя жизнь! -- подумала Лизавета Ивановна.

В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи? Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо. Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею. Она разливала чай, и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы, и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках, и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали; а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали, и никто не замечал; на балах она танцовала только тогда, как не доставало vis-?-vis, и дамы брали ее под руку всякой раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде. Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение, и глядела кругом себя, -- с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать, и где сальная свеча темно горела в медном шандале!

Однажды, -- это случилось два дня после вечера, описанного в начале этой повести, и за неделю перед той сценой, на которой мы остановились, -- однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу, и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку. Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять, -- молодой офицер стоял на том же месте. Не имея привычки кокетничать с прохожими офицерами, она перестала глядеть на улицу, и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать. Она встала, начала убирать свои пяльцы, и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было, -- и она про него забыла...

Дня через два, выходя с графиней садиться в карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником: черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в карету с трепетом неизъяснимым.

Возвратясь домой, она подбежала к окошку, -- офицер стоял на прежнем месте, устремив на нее глаза: она отошла, мучась любопытством и волнуемая чувством, для нее совершенно новым.

Старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов, и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад. У окошка сидела за пяльцами барышня, ее воспитанница.

-- Здравствуйте, grand' maman, -- сказал, вошедши, молодой офицер. -- Bon jour, mademoiselle Lise. Grand'maman, я к вам с просьбою.

-- Что такое, Paul?

-- Позвольте вам представить одного из моих приятелей, и привезти его к вам в пятницу на бал.

-- Привези мне его прямо на бал, и тут мне его и представишь. Был ты вчерась у ***?

-- Как же! очень было весело; танцовали до пяти часов. Как хороша была Елецкая!

-- И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была ее бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?

-- Как, постарела? -- отвечал рассеянно Томский: -- она лет семь как умерла.

Барышня подняла голову, и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.

-- Умерла! -- сказала она: -- а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня...

И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот.

-- Ну, Paul, -- сказала она потом: -- теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?

И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею.

-- Кого это вы хотите представить? -- тихо спросила Лизавета Ивановна.

-- Нарумова. Вы его знаете?

-- Нет! Он военный, или статский?

-- Военный.

-- Инженер?

-- Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер?

Барышня засмеялась, и не отвечала ни слова.

-- Paul! -- закричала графиня из-за ширмов: -- пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

-- Как это, grand'maman?

-- То есть, такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

-- Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?

-- А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пожалуйста пришли!

-- Простите, grand'maman: я спешу... Простите, Лизавета Ивановна! Почему же вы думали, что Нарумов инженер?

И Томский вышел из уборной.

Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу, и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.

-- Прикажи, Лизанька, -- сказала она, -- карету закладывать, и поедем прогуляться.

Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу.

-- Что ты, мать моя! глуха, что ли! -- закричала графиня. -- Вели скорей закладывать карету.

-- Сейчас! -- отвечала тихо барышня, и побежала в переднюю.

Слуга вошел, и подал графине книги от князя Павла Александровича.

-- Хорошо! Благодарить, -- сказала графиня. -- Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?

-- Одеваться.

-- Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух...

Барышня взяла книгу, и прочла несколько строк.

-- Громче! -- сказала графиня. -- Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе... ну! --

Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.

-- Брось эту книгу, -- сказала она: -- что за вздор! Отошли это князю Павлу, и вели благодарить... Да что ж карета?

-- Карета готова, -- сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.

-- Что ж ты не одета? -- сказала графиня: -- всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно.

Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.

-- Что это вас не докличешься? -- сказала им графиня. -- Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду.

Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.

-- Наконец, мать моя! -- сказала графиня. -- Что за наряды! Зачем это?. . кого прельщать?.. А какова погода? -- кажется, ветер.

-- Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! -- отвечал камердинер.

-- Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем нечего было наряжаться.

-- И вот моя жизнь! -- подумала Лизавета Ивановна.

В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи? Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо. Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею. Она разливала чай, и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы, и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках, и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали; а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали, и никто не замечал; на балах она танцовала только тогда, как не доставало vis-?-vis, и дамы брали ее под руку всякой раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде. Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение, и глядела кругом себя, -- с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать, и где сальная свеча темно горела в медном шандале!

Однажды, -- это случилось два дня после вечера, описанного в начале этой повести, и за неделю перед той сценой, на которой мы остановились, -- однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу, и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку. Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять, -- молодой офицер стоял на том же месте. Не имея привычки кокетничать с прохожими офицерами, она перестала глядеть на улицу, и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать. Она встала, начала убирать свои пяльцы, и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было, -- и она про него забыла...

Дня через два, выходя с графиней садиться в карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником: черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в карету с трепетом неизъяснимым.

Возвратясь домой, она подбежала к окошку, -- офицер стоял на прежнем месте, устремив на нее глаза: она отошла, мучась любопытством и волнуемая чувством, для нее совершенно новым.

Старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов, и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад. У окошка сидела за пяльцами барышня, ее воспитанница.

-- Здравствуйте, grand' maman, -- сказал, вошедши, молодой офицер. -- Bon jour, mademoiselle Lise. Grand'maman, я к вам с просьбою.

-- Что такое, Paul?

-- Позвольте вам представить одного из моих приятелей, и привезти его к вам в пятницу на бал.

-- Привези мне его прямо на бал, и тут мне его и представишь. Был ты вчерась у ***?

-- Как же! очень было весело; танцовали до пяти часов. Как хороша была Елецкая!

-- И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была ее бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?

-- Как, постарела? -- отвечал рассеянно Томский: -- она лет семь как умерла.

Барышня подняла голову, и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.

-- Умерла! -- сказала она: -- а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня...

И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот.

-- Ну, Paul, -- сказала она потом: -- теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?

И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею.

-- Кого это вы хотите представить? -- тихо спросила Лизавета Ивановна.

-- Нарумова. Вы его знаете?

-- Нет! Он военный, или статский?

-- Военный.

-- Инженер?

-- Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер?

Барышня засмеялась, и не отвечала ни слова.

-- Paul! -- закричала графиня из-за ширмов: -- пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

-- Как это, grand'maman?

-- То есть, такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

-- Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?

-- А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пожалуйста пришли!

-- Простите, grand'maman: я спешу... Простите, Лизавета Ивановна! Почему же вы думали, что Нарумов инженер?

И Томский вышел из уборной.

Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу, и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.

-- Прикажи, Лизанька, -- сказала она, -- карету закладывать, и поедем прогуляться.

Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу.

-- Что ты, мать моя! глуха, что ли! -- закричала графиня. -- Вели скорей закладывать карету.

-- Сейчас! -- отвечала тихо барышня, и побежала в переднюю.

Слуга вошел, и подал графине книги от князя Павла Александровича.

-- Хорошо! Благодарить, -- сказала графиня. -- Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?

-- Одеваться.

-- Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух...

Барышня взяла книгу, и прочла несколько строк.

-- Громче! -- сказала графиня. -- Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе... ну! --

Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.

-- Брось эту книгу, -- сказала она: -- что за вздор! Отошли это князю Павлу, и вели благодарить... Да что ж карета?

-- Карета готова, -- сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.

-- Что ж ты не одета? -- сказала графиня: -- всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно.

Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.

-- Что это вас не докличешься? -- сказала им графиня. -- Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду.

Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.

-- Наконец, мать моя! -- сказала графиня. -- Что за наряды! Зачем это?. . кого прельщать?.. А какова погода? -- кажется, ветер.

-- Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! -- отвечал камердинер.

-- Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем нечего было наряжаться.

-- И вот моя жизнь! -- подумала Лизавета Ивановна.

В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи? Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо. Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею. Она разливала чай, и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы, и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках, и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали; а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали, и никто не замечал; на балах она танцовала только тогда, как не доставало vis-?-vis, и дамы брали ее под руку всякой раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде. Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение, и глядела кругом себя, -- с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать, и где сальная свеча темно горела в медном шандале!

Однажды, -- это случилось два дня после вечера, описанного в начале этой повести, и за неделю перед той сценой, на которой мы остановились, -- однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу, и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку. Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять, -- молодой офицер стоял на том же месте. Не имея привычки кокетничать с прохожими офицерами, она перестала глядеть на улицу, и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать. Она встала, начала убирать свои пяльцы, и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было, -- и она про него забыла...

Дня через два, выходя с графиней садиться в карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником: черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в карету с трепетом неизъяснимым.

Возвратясь домой, она подбежала к окошку, -- офицер стоял на прежнем месте, устремив на нее глаза: она отошла, мучась любопытством и волнуемая чувством, для нее совершенно новым.

Старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов, и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад. У окошка сидела за пяльцами барышня, ее воспитанница.

-- Здравствуйте, grand' maman, -- сказал, вошедши, молодой офицер. -- Bon jour, mademoiselle Lise. Grand'maman, я к вам с просьбою.

-- Что такое, Paul?

-- Позвольте вам представить одного из моих приятелей, и привезти его к вам в пятницу на бал.

-- Привези мне его прямо на бал, и тут мне его и представишь. Был ты вчерась у ***?

-- Как же! очень было весело; танцовали до пяти часов. Как хороша была Елецкая!

-- И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была ее бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?

-- Как, постарела? -- отвечал рассеянно Томский: -- она лет семь как умерла.

Барышня подняла голову, и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.

-- Умерла! -- сказала она: -- а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня...

И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот.

-- Ну, Paul, -- сказала она потом: -- теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?

И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею.

-- Кого это вы хотите представить? -- тихо спросила Лизавета Ивановна.

-- Нарумова. Вы его знаете?

-- Нет! Он военный, или статский?

-- Военный.

-- Инженер?

-- Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер?

Барышня засмеялась, и не отвечала ни слова.

-- Paul! -- закричала графиня из-за ширмов: -- пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

-- Как это, grand'maman?

-- То есть, такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

-- Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?

-- А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пожалуйста пришли!

-- Простите, grand'maman: я спешу... Простите, Лизавета Ивановна! Почему же вы думали, что Нарумов инженер?

И Томский вышел из уборной.

Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу, и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.

-- Прикажи, Лизанька, -- сказала она, -- карету закладывать, и поедем прогуляться.

Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу.

-- Что ты, мать моя! глуха, что ли! -- закричала графиня. -- Вели скорей закладывать карету.

-- Сейчас! -- отвечала тихо барышня, и побежала в переднюю.

Слуга вошел, и подал графине книги от князя Павла Александровича.

-- Хорошо! Благодарить, -- сказала графиня. -- Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?

-- Одеваться.

-- Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух...

Барышня взяла книгу, и прочла несколько строк.

-- Громче! -- сказала графиня. -- Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе... ну! --

Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.

-- Брось эту книгу, -- сказала она: -- что за вздор! Отошли это князю Павлу, и вели благодарить... Да что ж карета?

-- Карета готова, -- сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.

-- Что ж ты не одета? -- сказала графиня: -- всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно.

Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.

-- Что это вас не докличешься? -- сказала им графиня. -- Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду.

Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.

-- Наконец, мать моя! -- сказала графиня. -- Что за наряды! Зачем это?. . кого прельщать?.. А какова погода? -- кажется, ветер.

-- Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! -- отвечал камердинер.

-- Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем нечего было наряжаться.

-- И вот моя жизнь! -- подумала Лизавета Ивановна.

В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи? Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо. Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею. Она разливала чай, и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы, и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках, и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали; а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали, и никто не замечал; на балах она танцовала только тогда, как не доставало vis-?-vis, и дамы брали ее под руку всякой раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде. Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение, и глядела кругом себя, -- с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать, и где сальная свеча темно горела в медном шандале!

Однажды, -- это случилось два дня после вечера, описанного в начале этой повести, и за неделю перед той сценой, на которой мы остановились, -- однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу, и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку. Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять, -- молодой офицер стоял на том же месте. Не имея привычки кокетничать с прохожими офицерами, она перестала глядеть на улицу, и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать. Она встала, начала убирать свои пяльцы, и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было, -- и она про него забыла...

Дня через два, выходя с графиней садиться в карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником: черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в карету с трепетом неизъяснимым.

Возвратясь домой, она подбежала к окошку, -- офицер стоял на прежнем месте, устремив на нее глаза: она отошла, мучась любопытством и волнуемая чувством, для нее совершенно новым.

Старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов, и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад. У окошка сидела за пяльцами барышня, ее воспитанница.

-- Здравствуйте, grand' maman, -- сказал, вошедши, молодой офицер. -- Bon jour, mademoiselle Lise. Grand'maman, я к вам с просьбою.

-- Что такое, Paul?

-- Позвольте вам представить одного из моих приятелей, и привезти его к вам в пятницу на бал.

-- Привези мне его прямо на бал, и тут мне его и представишь. Был ты вчерась у ***?

-- Как же! очень было весело; танцовали до пяти часов. Как хороша была Елецкая!

-- И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была ее бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?

-- Как, постарела? -- отвечал рассеянно Томский: -- она лет семь как умерла.

Барышня подняла голову, и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.

-- Умерла! -- сказала она: -- а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня...

И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот.

-- Ну, Paul, -- сказала она потом: -- теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?

И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею.

-- Кого это вы хотите представить? -- тихо спросила Лизавета Ивановна.

-- Нарумова. Вы его знаете?

-- Нет! Он военный, или статский?

-- Военный.

-- Инженер?

-- Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер?

Барышня засмеялась, и не отвечала ни слова.

-- Paul! -- закричала графиня из-за ширмов: -- пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

-- Как это, grand'maman?

-- То есть, такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

-- Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?

-- А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пожалуйста пришли!

-- Простите, grand'maman: я спешу... Простите, Лизавета Ивановна! Почему же вы думали, что Нарумов инженер?

И Томский вышел из уборной.

Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу, и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.

-- Прикажи, Лизанька, -- сказала она, -- карету закладывать, и поедем прогуляться.

Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу.

-- Что ты, мать моя! глуха, что ли! -- закричала графиня. -- Вели скорей закладывать карету.

-- Сейчас! -- отвечала тихо барышня, и побежала в переднюю.

Слуга вошел, и подал графине книги от князя Павла Александровича.

-- Хорошо! Благодарить, -- сказала графиня. -- Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?

-- Одеваться.

-- Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух...

Барышня взяла книгу, и прочла несколько строк.

-- Громче! -- сказала графиня. -- Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе... ну! --

Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.

-- Брось эту книгу, -- сказала она: -- что за вздор! Отошли это князю Павлу, и вели благодарить... Да что ж карета?

-- Карета готова, -- сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.

-- Что ж ты не одета? -- сказала графиня: -- всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно.

Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.

-- Что это вас не докличешься? -- сказала им графиня. -- Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду.

Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.

-- Наконец, мать моя! -- сказала графиня. -- Что за наряды! Зачем это?. . кого прельщать?.. А какова погода? -- кажется, ветер.

-- Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! -- отвечал камердинер.

-- Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем нечего было наряжаться.

-- И вот моя жизнь! -- подумала Лизавета Ивановна.

В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи? Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо. Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею. Она разливала чай, и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы, и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках, и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали; а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали, и никто не замечал; на балах она танцовала только тогда, как не доставало vis-?-vis, и дамы брали ее под руку всякой раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде. Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение, и глядела кругом себя, -- с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать, и где сальная свеча темно горела в медном шандале!

Однажды, -- это случилось два дня после вечера, описанного в начале этой повести, и за неделю перед той сценой, на которой мы остановились, -- однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу, и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку. Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять, -- молодой офицер стоял на том же месте. Не имея привычки кокетничать с прохожими офицерами, она перестала глядеть на улицу, и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать. Она встала, начала убирать свои пяльцы, и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было, -- и она про него забыла...

Дня через два, выходя с графиней садиться в карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником: черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в карету с трепетом неизъяснимым.

Возвратясь домой, она подбежала к окошку, -- офицер стоял на прежнем месте, устремив на нее глаза: она отошла, мучась любопытством и волнуемая чувством, для нее совершенно новым.

Старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов, и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад. У окошка сидела за пяльцами барышня, ее воспитанница.

-- Здравствуйте, grand' maman, -- сказал, вошедши, молодой офицер. -- Bon jour, mademoiselle Lise. Grand'maman, я к вам с просьбою.

-- Что такое, Paul?

-- Позвольте вам представить одного из моих приятелей, и привезти его к вам в пятницу на бал.

-- Привези мне его прямо на бал, и тут мне его и представишь. Был ты вчерась у ***?

-- Как же! очень было весело; танцовали до пяти часов. Как хороша была Елецкая!

-- И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была ее бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?

-- Как, постарела? -- отвечал рассеянно Томский: -- она лет семь как умерла.

Барышня подняла голову, и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.

-- Умерла! -- сказала она: -- а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня...

И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот.

-- Ну, Paul, -- сказала она потом: -- теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?

И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею.

-- Кого это вы хотите представить? -- тихо спросила Лизавета Ивановна.

-- Нарумова. Вы его знаете?

-- Нет! Он военный, или статский?

-- Военный.

-- Инженер?

-- Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер?

Барышня засмеялась, и не отвечала ни слова.

-- Paul! -- закричала графиня из-за ширмов: -- пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

-- Как это, grand'maman?

-- То есть, такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

-- Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?

-- А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пожалуйста пришли!

-- Простите, grand'maman: я спешу... Простите, Лизавета Ивановна! Почему же вы думали, что Нарумов инженер?

И Томский вышел из уборной.

Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу, и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.

-- Прикажи, Лизанька, -- сказала она, -- карету закладывать, и поедем прогуляться.

Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу.

-- Что ты, мать моя! глуха, что ли! -- закричала графиня. -- Вели скорей закладывать карету.

-- Сейчас! -- отвечала тихо барышня, и побежала в переднюю.

Слуга вошел, и подал графине книги от князя Павла Александровича.

-- Хорошо! Благодарить, -- сказала графиня. -- Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?

-- Одеваться.

-- Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух...

Барышня взяла книгу, и прочла несколько строк.

-- Громче! -- сказала графиня. -- Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе... ну! --

Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.

-- Брось эту книгу, -- сказала она: -- что за вздор! Отошли это князю Павлу, и вели благодарить... Да что ж карета?

-- Карета готова, -- сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.

-- Что ж ты не одета? -- сказала графиня: -- всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно.

Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.

-- Что это вас не докличешься? -- сказала им графиня. -- Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду.

Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.

-- Наконец, мать моя! -- сказала графиня. -- Что за наряды! Зачем это?. . кого прельщать?.. А какова погода? -- кажется, ветер.

-- Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! -- отвечал камердинер.

-- Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем нечего было наряжаться.

-- И вот моя жизнь! -- подумала Лизавета Ивановна.

В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи? Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо. Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею. Она разливала чай, и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы, и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках, и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали; а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали, и никто не замечал; на балах она танцовала только тогда, как не доставало vis-?-vis, и дамы брали ее под руку всякой раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде. Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение, и глядела кругом себя, -- с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать, и где сальная свеча темно горела в медном шандале!

Однажды, -- это случилось два дня после вечера, описанного в начале этой повести, и за неделю перед той сценой, на которой мы остановились, -- однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу, и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку. Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять, -- молодой офицер стоял на том же месте. Не имея привычки кокетничать с прохожими офицерами, она перестала глядеть на улицу, и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать. Она встала, начала убирать свои пяльцы, и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было, -- и она про него забыла...

Дня через два, выходя с графиней садиться в карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником: черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в карету с трепетом неизъяснимым.

Возвратясь домой, она подбежала к окошку, -- офицер стоял на прежнем месте, устремив на нее глаза: она отошла, мучась любопытством и волнуемая чувством, для нее совершенно новым.

Народ, вы ссылочку тут оставьте, куда на тусу подъехать, лады?

Можно сюда, тут нет модерации

kerrist.diary.ru/

Дочитал. Спасибо за рекламу в холиварке. Крайне любопытно про чиминоебов получилось. Здесь никто не скрывается, видно как срутся чтобы душеньку отвести, у блинкши вообще шедевры, но ебучие чиминоебы и здесь отличились, огонька нет, а искренняя ненависть есть.

Какая насмешка, что песню которую Чимин даже спеть не может нормально, всем фандомом тащат. Стыдобища. Прям воплощение всего худшего в кейпопе.

Дочитал
Сука, чтиво достойное тебя днище

О до юнгиебов начало доходить, абсолютно верно, у фд арму как и хуйба своя фавка
И ахуенно что это уже почти все ебы начали замечать, и кстати уверен, что эти от7 акки это хуйбовские и те кто составляют плейлисты арму они же 

В ленте уже довольно много постов попадаются от юнгиебов на эту тему

Из хс принесу и напомню, как хуйб уже палился что один из акков от7 его

Чью? Чимина или все таки Юнги? Я поварился с пятницы в тви и снизил ожидания в минимум. Семёрки, фонды, солоебы, все передрались. На Юнги денег в разы меньше выделяют, солоебы в ахуе, собирают по мизеру, по 300, 500 долларов. Пытаются достучаться и донести мысль, что это не сторонний коллаб, а часть альбома.

Сука, чтиво достойное тебя днище

Не спорю, для меня. Чтобы не было иллюзий кто есть кто на холиварке

Не спорю, для меня. Чтобы не было иллюзий кто есть кто на холиварке
Ты очевидно мразина та еще. И здесь и на холливарке. Еще и рот открываешь, когда хайбу для Юнги осталось только звезду с неба достать. Представляю как объективные и переживающие за котика заткнут свои лицемерные рты когда увидят треклист и остальные плюхи которые ему подгонят.

Чтобы не было иллюзий кто есть кто на холиварке

А ты ведь страшно предвзят, анон. Типа все гиенят и шуткуют чисто всласть расслабиться, а чимоебы всех искренне ненавидят? Да ну нахуй, там прям обоюдно, от анонов хейтина такая лезет, что иногда жутко читать. Про блинка молчу, это просто нейросеть какая-то. 

увидят треклист и остальные плюхи которые ему подгонят.
Что же там будет? Неужто Бибер?

Лол, бешеная пижама уже и на Юнги рот разевать начала)

Из хс принесу

Хахах, это мой коммент. И ты не поняла, глупая, что при всем при этом у меня и толики неприязни к Чимину нет. Действия фандома и результаты меня расстраивают, но я понимаю, почему так происходит. И держу кулаки за ЛК и за место на второй неделе. 

шуткуют чисто всласть расслабиться, а чимоебы всех искренне ненавидят? Да ну нахуй, там прям обоюдно,

Не все чиминоебы, я разглядел 2 штуки, настолько стилистика бьется, что теперь понятно где там тролли были для раскачки, а где искренние фанатички. Никто про всех и не говорит.

посмотрите на каких акгэшных аккаунтах сидят чиминоебы с хс, причем не в первый раз таскают твиты из акгэшных помоек
twitter.com/itboyisrn

Пижама на панне написала хейтерский пост про Юнги
twitter.com/pannkpop/status/1644865659992678400